ის, რაც ჩვენ რწმენა გვგონია… ნაწილი I.

1

А. БЕЖИЦЫН. СОЛЬ, ПОТЕРЯВШАЯ СИЛУ? (О пагубности РПЦ для России)

КАТАСТРОФА И ЕЕ ИСТОКИ

“Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям” – (Мф 5:13)

С одной стороны, о Церкви сказано: “врата ада не одолеют ее” (Мф 16: 18). Но с другой – есть и предупреждение: может она и “силу потерять”, может быть и выброшенной на попрание. Не это ли случилось с Русской православной церковью? Сегодня мы слышим: “Православие – наше все”: и самобытность-идентичность, и оправдание-смысл нашего бытия (государственного и народного), и цель-средство – словом, действительно “все”, да и “русский народ весь в православии”.

Разумеется, верить в исключительную роль православия в России никому не возбраняется. Такой взгляд имеет право на существование, а люди, его придерживающиеся, – на уважение. При соблюдении некоторых приличий, разумеется, что не очень получается. Однако не меньше прав на существование и уважение имеет и противоположный взгляд. Сомневающихся в том, что Господь Бог и русский народ так уж любят наше православие, было немало даже до Катастрофы 1917 года, а после нее их стало еще больше.

Почему она произошла? Кто за нее в ответе? Очень многие полагают, что произошла она потому, что ее не сумела предотвратить РПЦ, а не столь многие считают, что именно она вызвала Катастрофу и виновата в ней. И вина эта не снята. Бессмысленно делать вид будто после 1988 г. воцарилось, как говаривал один богоборец, “бла-а-лепие, да и только!” Да, после прекращения гонений за веру религиозная ситуация в России резко изменилась. Однако Русская православная церковь легко и быстро из гонимой превратилась в гонительницу. Сейчас можно только восхвалять и благодарить РПЦ – совсем как КПСС в эпоху безраздельного господства этой нечестивой партии.

…И только умственной беспечностью, которую В.С. Соловьев считал главным проявлением нашей оригинальности, можно объяснить безудержные восхваления церкви, не выполнившей своего предназначения. За что и была она брошена “на попрание людям”.

I. Византийская мертвечинка

2

Бесплодность православия в качестве государственной веры была продемонстрировала еще в Византии. Она совершенно бесславно пала под напором ислама – и дала ему миллионы адептов. Не так давно Ален Безансон напомнил, что арабов, пустившихся на завоевания, было не так уж много, но входившие в состав Византийской империи страны не оказали им практически никакого сопротивления и относительно легко и быстро покорились им. Так что основной массив нынешних мусульман – это потомки православных, не посчитавших нужным держаться своей веры. Вся Северная Африка, Сирия, Палестина и другие страны, некогда принадлежавшие христианству, были отданы исламу.

Почему это произошло? Ответ на этот вопрос дал Владимир Соловьев. Православие уже в Византии стало “храмовой религией”: верил человек только в храме, а выйдя из нее, мог спокойно нарушать все заветы Христа, никак не сообразуя с ними свою жизнь. Такая вера не имеет силы, она не в состоянии быть путеводителем человека. “Византийцы полагали, – писал В.С. Соловьев, – что для того, чтобы быть воистину христианином, достаточно соблюдать догму и священные обряды православия, ни мало не заботясь о том, чтобы придать политической и общественной жизни христианский характер; они считали дозволенным и похвальным замыкать христианство в храме, предоставляя всю общественность языческим началам” /1/.

Языческие начала определяли всю жизнь этой империи, как потом – нашей. Если не принять в соображение долгой антихристианской работы Византии, то нельзя себе представить ничего более удивительного, чем быстрота и легкость мусульманского завоевания. Пяти лет было достаточно, чтобы свести к археологическому существованию три больших патриархата восточной Церкви. В обращениях там не было надобности, достаточно было разорвать обветшавший покров” /2/. Произошло это потому, что “…византийство, которое в принципе было враждебно христианскому прогрессу, которое желало свести всю религию к раз навсегда совершившемуся факту, к догматической формуле и литургическому обряду, – это антихристианство, скрытое под личиной православия, неизбежно должно было в своем нравственном бессилии погибнуть под напором открытого и честного антихристианства Ислама” /3/.

Лживость и лицемерие Византии были отчетливо видны всем, в том числе нашим предкам. “Греки лживы и до наших дней”, – отмечает еще “Повесть временных лет”. И все-таки они взяли христианство из этого “отравленного источника”, как говорили некоторые наши мыслители. Почему? Впечатлительные были. “В обращении русского народа, – пишет православный священник, – как известно, великолепие византийского богослужения сыграло, пожалуй, решающую роль. Речь идет лишь о том, что нередко происходит обращение не столько ко Христу, сколько к богослужению, особенно у людей впечатлительных, легко ранимых. Происходит определенное “бегство от мира”, причем не к сути христианства, а лишь к его форме” /4/.

И унаследовали мы от византийских патриархов, всяких “Фотиев и Керуллариев” (выражение В.С. Соловьева) наряду с лжехристианством и антихристианством ненависть к Европе, коей по сей день живем. Это они передали ее нам, как наследственную дурную болезнь. “Разлагаясь, умирая, – писал В.В. Розанов, – Византия нашептала России все свои предсмертные ярости и стоны и завещала крепко их хранить России. Россия, у постели умирающего, очаровалась этими предсмертными его вздохами, приняла их нежно к детскому своему сердцу и дала клятвы умирающему – смертельной ненависти и к племенам западным, более счастливым по исторической своей судьбе, и к самому корню их особого существования – принципу жизни, акции, деятельности” /5/.

Европоненавистничество Россия приняла “нежно”, оно помогло усвоить заимствованную у другой нашей mater et magistra, “матери и наставницы”, у Орды, идею военного расширения как raison d’etre нашего государства и как национальную идею. А вот учение Христа, по слову того же Розанова, Россия воспринимает плохо: “она слушает полуоткрытым ухом Его поучения, притчи, заветы. Все это она помнит, но умом на этом не останавливается /6/. У нас повторяется то, что было в Византии, а там “…люди хотели только беречь а не творить истину, и вся их общественная жизнь, лишенная религиозной задачи, представляла бесплодную и бесцельную игру человеческих страстей…” /7/. Такова и наша нынешняя жизнь, как, впрочем, и прошлая.

Византия и ее церковь заслужили свою судьбу, как говорил тот же В.С. Соловьев: “…если Восточная Церковь потеряла, в силу известных событий, то, что принадлежало ей в силу божественного права, то очевидно, что врата адовы одолели ее и что она, следовательно, не есть незыблемая Церковь, основанная Христом” /8/.

И вот эту неоплакиваемую империю пытаются ставить нам в пример. Многие по-прежнему, как сказал Г.П. Федотов, “жаждут Византии, а не Христа”; с благоговением говорят о византийском наследии не только в делах церковных, но и в государственном устроении. Хотя “византизм” имеет в русском языке (как и во всех европейских) явно выраженный негативный оттенок. Да и как не иметь – ведь там из ста с лишним императоров более семидесяти умерли не своею смертью. И это ставить нам в образец?

И тем не менее ставят, и не только империю, но и ее православие, с его принципом “ничего не добавляй”, что неизбежно обрекает церковь “на попрание людям”, ибо она не в состоянии ответить на вопросы жизни, не в состоянии дать людям хлеб духовный. Как писал православный богослов, “Поздняя Византия молча признала, что кафолическая Истина Церкви окончательно, раз и навсегда и во всей полноте, формулирована “древними отцами” и семью Вселенскими Соборами. А потому даже и на новые недоумения, на новые лжеучения или вопросы отвечать нужно из того же арсенала, в сокровищницах святоотческих творений искать заключенный в них ответ на все вопросы”. Византийское богословие исходило из того, что “…все разрешено и заключено в прошлом и что ссылка на это прошлое одна дает гарантию православия” /10/.

Русское православие, по мнению некоторых православных же мыслителей, ничего не добавило к византийскому основанию. Но нельзя же ограничиваться византийской мертвечинкой, на нее вряд ли будет спрос. А эта мертвечинка отчетливо чувствуется во всех поствизантийских православных церквах (и больше всего, пожалуй, в РПЦ) – нет в них жизни, нет ни одного ответа на ее вопросы. Она вся – в VII-VIII веках, достаточно взглянуть на шитые золотом одеяния священнослужителей РПЦ – это все не от апостолов (хотя РПЦ именует себя “апостольской”), это из уже омертвевшей Византии, равно как и их обыкновение несколько раз переодеваться во время богослужения; в нынешней России такое обыкновение имеют у нас дамы из “новых русских” во время своих “приемов”.

И все-таки у Византии было хоть одно оправдание: извне пришли агаряне – и одолели. Россия и этим не может похвастаться, ибо у нас сам народ поднялся против своей веры, народ сам убивал своих священнослужителей, народ разорял храмы, сколько бы ни говорили о том, что виноваты внешние влияния, подточившие веру. “Гнилое дерево не стоит” – пословица, которую, так любит А.И. Солженицын. Будь в народе вера, будь в нем духовный и нравственный стержень, никакое лжеучение ничего не могло бы сделать с нашей страной. Однако сделало. И если В.С. Соловьев говорил об антихристианстве Византии, павшей под ударами извне – но кольми паче должно было быть антихристианство в России, чтобы вот так, в одночасье все рухнуло от своих же “православных”, словно и не было почти тысячи лет христианства.

А его и в самом деле не было, раз сам народ поднялся против своей церкви и подверг ее неслыханным, часто совершенно зверским преследованиям. Накоротке нечто подобное случилось во Франции, но все же до такого скотства и основательности в гонениях там не доходили. Что бы ни говорили нынешние ревнители нашего официального православия, к началу ХХ века церковь утратила всякий авторитет и в простом народе, и в образованных слоях. Да и раньше особой любви к нему не было, и когда представился случай, продемонстрировали это очень убедительно. В этом и состояла суть Катастрофы 1917 г.

II. Предпосылки Катастрофы

4

Сам Петр говорил: “Я имею дело не с людьми, а с животными, которых хочу переделать в людей”. (Иван Грозный изрекал до него нечто сходное: “Аз есмь зверь, но над зверьми и царствую”.) И еще Соловьев: “Если Бог хотел спасти Россию и мог это сделать только через свободную деятельностью человека, то Петр Великий был несомненно таким человеком” /16/.

Только Россия послепетровской эпохи может что-то предъявить миру, только она оправдывает нашу страну. Все наши достижения во всем – в искусствах, науках, даже в военной мощи, даже в богословии – из этой эпохи. Все наши гении – оттуда, оттуда и сейчас исходит (тускнеющий?) свет, который хоть как-то освещает и нашу сегодняшнюю жизнь. Были русские люди, для которых Европа не была чужой и которые были в ней на равных. И только они создали все сокровища нашей культуры.

И это светлое и прекрасное создавалось вне, помимо, а обычно и вопреки православию. Оно немало попользовалось от петровской эпохи: наладило подготовку кадров для церкви, упорядочило свое собственное устройство, создало кое-какое богословие – но дело Петра не любило и не любит. Нелюбовь к делу Петра не означала ее особой любви к народу. Как бы ни изображали РПЦ печальницей о нем, факты свидетельствуют о другом. Может, имеют какой-то резон те, кто напоминает: Русской православной церкви хорошо было тогда, когда плохо было русскому народу. Так было при ордынском иге, при немецкой оккупации. Так это и сейчас, в эпоху непродуманных перемен, когда народ страдает, а церковь процветает.

Церковь держалась государственным насилием над совестью.

…Пословица “Каков поп, таков и приход” может быть расширена до пределов государственных. Ведь церковь отвечает за все, и прежде всего за моральное состояние народа, которое у нас было и остается плачевным. Она – и никто более – в ответе за усвоение таких нравственных норм, как “не кради”, “не лжесвидетельствуй”, “не пожелай…”, тем более – “не убий”. И вот, по миновении тысячи лет пребывания православия на Руси обнаруживается, что заповеди эти совсем не усвоены. Она, напомним Розанова, слушала заповеди Христа “полуоткрытым ухом”, и ум ее так на них и не остановился. Тем более не были они усвоены сердцем, не стали они нормами повседневной жизни.

Не было на Руси, как и ранее в Византии, обыкновения руководствоваться ими: “… вся религия, писал В.С. Соловьев, – сводилась здесь исключительно к правоверию и обрядовому благочестию, которые ни на кого никаких нравственных обязанностей не налагали”. И еще он же: “В московском государстве, как прежде в Византии, религиозные и нравственные начала были совсем исключены из области политических и социальных отношений” /21/. А раз исключены, то вся жизнь не могла не стать безнравственно. По слову другого нашего мыслителя, Н.А. Бердяева, “…православие оказывается формой христианства, не создавшей своей морали и не влиявшей на улучшение социальной жизни” /22/.

Христианство скользнуло по поверхности, но не проникло вовнутрь народной жизни. Так что же, оно совсем не оставило никакого следа? В людях пожалуй что и никакой: практически ничто в их душевном укладе не свидетельствует о том, что в нашей стране когда-то звучала Благая Весть. А вот внешних признаков православия сколько угодно. Тут, как говорят в народе, “все ушло в ботву”, а плода не видно. Есть великолепные храмы, есть, по мнению некоторых, великолепное церковное пение. Есть иконопись, на которую тоже няходятся любители, хотя говорили, что и тут как посмотреть: то ли православная иконопись есть “раскрытие божественного образа”, то ли вырождение античного портрета, к примеру фаюмского. Последнее вполне вероятно – при нашем-то обыкновении накручивать невесть чего вокруг ничего.

Но все эти достижения скорее эстетические, чем этические, они имеют малое отношение к религии, к вере. Конечно, было кое-что “дивно украшенное”. Однако Христос не говорил – стройте, рисуйте, ваяйте. Он обращался к сердцам людей, Он звал к преображению сердец. И вот в них-то отклика и нет. Никто – или почти никто – не ощущает надобности “жить как Бог велит”, достаточно сходить в храм, поставить свечку, умилиться (какому-нибудь святому, юродивому, а то и самому себе) – и можно вернуться к прежней греховной жизни. Можно обманывать, красть, разбойничать, даже убивать. А потом дать на церковь, покаяться – и начинай сначала. Бог простит, никуда Он не денется – примерно так рассуждает наше “православное большинство”. Хотя, точнее сказать, не рассуждает, а просто именно так воспринимает суть православной веры, в чем их не разубеждает – напротив, укрепляет – православные священнослужители. Вообще же наше православие слишком легко отпускает грехи – в первую очередь самому себе.

Вспомним еще раз В.С. Соловьева: наше “…христианство замыкается в стенах храма и превращается в обряд и молитвословие, а деятельная жизнь остается всецело нехристианскою. И такая внешняя церковь заключает в себе истинную веру, но эта вера так слаба, что ее достает только на праздничные минуты. Это – храмовое христианство” /24/.

О том, до каких степеней доходил разрыв между обрядом и жизнью свидетельствует В.В. Розанов писавший: “Бывали случаи в России, что темный человек зарежет на дороге путника, обшаривая его карманы найдет в них колбасу; тогда он ни за что не откусит от нее куска, если даже очень голоден, если убийство случилось в постный день, когда Церковью запрещено употребление мяса. Это – ужасный случай, но он действителен” /25/.

Так что же, так все и ушло в ботву? Никакого плода нет? Говорят, все-таки есть, и плод этот – святость. Утверждают, что Россия и ее православие напряженно работали над особым идеалом святости, и выработали его, и им можно похваляться перед всем миром.

С этим надо разобраться. Что такие люди в России были и есть – это бесспорно.

Идея святости сама по себе не в состоянии сыграть сколько-нибудь значительную роль в оздоровлении нравственности – и не сыграла ее в России, как показал наш ХХ век. Это было ясно еще В.С. Соловьеву, который писал, что такие вот святые “..должны были отделяться от общества, уходить в пустыню или впадать в юродство. Самый идеал святости, представляемый отшельниками и юродивыми, был по существу своему исключительным, односторонне аскетическим и не мог двигать вперед общественную нравственность.

В.В. Розанов писал: “В России есть много святых людей: и гораздо реже попадается просто честный трудолюбивый человек, сознательный в своем долге и совестливый в обязанностях” /30/. “Выращивание святых”, “работа над идеалом святости” – все это хорошо для самоуспокоения и самовосхваления, но не годится как стратегия церкви, призванной пасти овец Христовых.

Можно утверждать, что идеал святости и ее культ сыграли у нас резко отрицательную роль. Он освобождал человека от необходимости самому возрастать духовно. Вопреки утверждениям В.В.Розанова у нас никто не “страдает о своем отступлении от этого идеала”. У нас – гордость испытывают: “Во какие у нас святые-то есть!” Но сами – по В.С. Соловьеву – отнюдь не стремятся следовать этому идеалу. “Святые старцы” на то и нужны, чтобы “наш грех отмаливать” – они молятся, мы грешим. Очень разумное разделение труда. Этот идеал как бы дает индульгенцию: побываешь в монастыре, пообщаешься со старцем (юродивым), дашь на церковь – и греши себе дальше! “Святость все равно не для тебя – она вот для таких неотмирных. А ты от мира, а мир так устроен, что нечего и стараться быть хотя бы честным – ничего не получится”. Так считали в Византии, так полагали и полагают в России. И не старались, и впадали, как говорили наши мыслители, в форменное свинство, о чем чуть ниже.

Претензии на “особый тип святости”, по мнению некоторых наших мыслителей, чрезвычайно сомнительны. Есть резоны у тех, кто видит в такой “святости” самонаведенную шизофрению, которая всегда нравится ввергнувшемуся в нее человеку. Он описывает ее восторженно и часто сам верит, что возле него “спасутся тысячи”. Святость вовсе не предполагала и не требовала (и не предполагает и не требует) приведения жизни в соответствие с требованиями и заповедями Христа. Она вызывает в лучшем случае умиление. Достоевский был прав, когда писал в “Дневнике”: “Горе обществу, не имеющему религиозного умиления”. Но еще большее – обществу, не имеющего ничего, кроме этого умиления.

Наш идеал святости подозрителен и по своему происхождению. Родина его – на Востоке, причем на Востоке Ксеркса, не Христа. Идеал личной святости, сопровождаемой отрешенностью от мира, пришел из Индии. Все “умное делание” наших святых – это экстатогенная практика, это ослабленная йога, а состояние, в которое они себя загоняют, сродни состоянию сатори в дзен-буддизме, и наши святые очень напоминают восточных отшельников даже поучениями.

Важно только интуитивное прозрение, а разум бесполезен для постижения Божества, да и вообще бесполезен. Святость – это когда исчезает деление на субъект и объект, “слияние с высшим”, и тут полное совпадение с восточной убежденностью, что такое деление изначально ложно. Однако на нем стоит вся европейская мысль и до нее стояла греческая со времен Платона.

Медитативность, созерцательность как способы постижения Бога сами по себе вполне приемлемы, им находится место во всех ветвях христианства. Наша же русская православность, однако, признает только такой путь к Богу и отвергает все прочие как ложные. И тем немало гордится, браня все прочие способы богопознания как неистинные. Она признает только мистическое озарение, которое нисходит как раз на святых в православном толковании. Тут трудно определить, святость это или духоблудие, но считается, что только такие святые достигают состояния святости.

III. Мироотрицающая составляющая русского православия

3

Святость, которую превозносит русское православие, не подразумевает никакой заботы о делах земных. У нас же всякая забота о земном устроении рассматривается как отказ от главного – от служения Богу, от достижения святости.

“Печься о столах” у нас некому, церковь учила только погружаться в себя, терпеть, созерцать – это, дескать, главное. И это умели в избытке. В.С. Соловьев писал, что у нас есть “…созерцательность, покорность, терпение. Этими добродетелями долго держалась наша духовная метрополия – Византия, однако они не могли спасти ее. Значит, одних этих восточных свойств и преимуществ самих по себе – мало” /36/. Очень даже мало, нужно все-таки что-то делать и в этой земной жизни. А ею наше православие заниматься решительно не хотело и не хочет. Хотя этого недвусмысленно требует Библия: “Если кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного” (1 Тим 5:8). Отрекаются и еще как – ставя отречение себе в заслугу. В России полно неухоженных, обделенных всякой человеческой заботой людей – и при этом очереди в монастыри.

Не к пути земному, тесному,

Создан, призван наш народ,

А к чему-то неизвестному,

Непонятному, чудесному,

Даже, кажется, небесному

Тайный глас его зовет.

И из нынешних православных монастырей хоть приглушенно, но все же доносятся стоны и вопли истязуемых. Там игумен (а особенно игуменья) обладают всей полнотой власти, какой нет ни в одной секте, даже самой “тоталитарной”. И нужна большая внутренняя культура, чтобы не воспользоваться этой властью для удовлетворения собственной тяги к самодурству, – а откуда такая культура в нынешних монастырях? Вот, бывает, и мучают там насельников и насельниц, выдавая это за “послушание”. В печать изредка прорывались сообщения о творящихся в наших монастырях темных делах, но считается, что это дело внутрицерковное и лезть туда “неприлично”. Думается все же, что и правоохранительным органам, и правозащитникам стоит заглянуть в наши монастыри – там они могут обнаружить много интересного.

“Идеал святости”, отрицавший плоть, изуродовал личность. Если он недостижим, а плоть все равно заявляет о себе, то ее проявления никак не могут не быть светлыми. Опять В.В. Розанов: “…у русских и православных вообще плотская сторона в идее вовсе отрицается, а на деле имеет скотское, свинское, абсолютно бессветное выражение” /39/.

Идеал святости не оставлял пространства для духовного роста. Как писал Н.А. Бердяев: “Русский человек либо свинья, либо уж сразу святой, а быть простым законопослушным гражданином ему скучно”.

Все это – попытки ответить на вопрос, который задавал еще В.С. Соловьев: “Неужели между скотоподобием и адским изуверством нет третьего, истинно человеческого пути для русского мужикрна? Неужели Россия обречена на нравственную засуху..?” /41/.

Мы можем дать ответ с уверенностью: не нашли человеческого пути, не дало его наше православие, а нравственная засуха только усиливается. Заключим этот печальный раздел цитатой из стихотворения П.А. Вяземского, друга Пушкина, о русском боге, которым кичились в его времена, кичатся и сейчас:

Бог голодных, Бог холодных,

Нищих вдоль и поперек,

Бог имений недоходных

Вот он, вот он, русский бог.

Бог грудей и ж… отвислых

Бог лаптей и пухлых ног,

Горьких лиц и сливок кислых,

Вот он, вот он, русский бог.

Такой бог – и такая вера – никак не могли спасти от Катастрофы.

IV. Катастрофа

rusin

Катастрофу предрекали многие. “Нелепо, – писал В.С. Соловьев, – было бы верить в окончательную победу темных сил в человечестве, но ближайшее будущее готовит нам такие испытания, которых еще не знала история” /42/.

Если рассуждать в цивилизационной парадигме, то в 1917 г., несомненно, произошла не революция, а контрреволюция, отказ от всех достижений петровского периода, что символически и фактически выражено обратным переносом столицы из Санкт-Петербурга в Москву. Несмотря на западную лексику большевиков, движущей силой этой “революции” были массы, взявшиеся истребить ненавистных “людей в немецком платье”.

Александр III и за ним Николай II вздумали поиграть в славянофильские игры, что и кончилось Катастрофой. Потому что в эти игры играют только ошалевшие интеллигенты, а вовсе не народ.

Ясно одно: никакой привязанности к своей церкви народ не выказал. В.В. Розанов так писал в том же “Апокалипсисе нашего времени”: “Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три. ”

Напомним, что вторая голова орла символизировала церковную власть. Церковь “сдохла” столь же – если не более – унизительно. В.В. Розанов отмечал: “Переход в социализм и, значит, в полный атеизм совершился у мужиков, у солдат до того легко, точно в баню сходили и окатились новой водой. Это – совершенно точно, это действительность, а не дикий кошмар… весь 140-миллионный “православный” народ впал в такие степени богохульства и богоотступничества, какие и не брезжились язычеству, евреям и теперешней Азии”.

А вот другой очевидец Катастрофы, И.А. Бунин: “Россия ХХ века христианской веры далеко оставила за собой Рим с его гонениями на первохристиан и прежде всего по числу этих жертв, не говоря уже о характере этих гонений, неописуемых по мерзости и зверству” /45/. События тех “окаянных дней” говорят не о равнодушии народа к церкви – они говорят о ее злобном неприятии. Ей словно мстили, и мстили совершенно бесчеловечно. Не просто не ходить в храм, не просто закрыть его, а обязательно справить нужду в алтаре, поперек лица Богородицы нацарапать матерное слово.

Зверства и скотство показывали страстное неприятие “своей” веры, и страстность свидетельствует, что подспудно люди ощущали обман: “вера не настоящая”, “не то дали”. За что и мстили с ожесточением. Если не так, тогда это полная одержимость дьяволом и ничего более.

После Катастрофы

Не будем давать детальную событийную канву происшедшего после 1917 г., укажем только на некоторые вехи.

…1927 г. некоторые православные считают годом окончательной капитуляции РПЦ перед большевиками. Митрополит Сергий выпустил декларацию, в которой сказано было, что можно быть православным и “сознавать Советский Союз своей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости, а неудачи – наши неудачи”.

…30-е годы. Церковь обвиняют в полном сотрудничестве с НКВД (расправныму ведомству сообщалось содержание исповедей, имена тайных верующих, подпольных священников и монахов), в доносительстве на катакомбников. Расцвет ГУЛАГа, описанного А.И. Солженицыным, который сколько угодно может говорить, что его “Архипелаг” – книга о власти коммунистов в России, но во всем мире (многие и у нас тож) ее читают и будут читать как книгу о России, вскормленной православием.

…Годы войны. Сталинские послабления, за которые ныне многие православные требуют объявить этого изверга святым. Некоторые его биографы настаивают, что как личность его сформировала как раз православная церковь, его formative years прошли в семинарии. Восторженно описывается его встреча с Сергием в 1943 г. А когда в марте 1953 г. в церквах РПЦ ему провозгласили “Вечную память”, то побоялись просить за упокой души “раба Божия Иосифа”, как положено, и просили за упокой души “генералиссимуса Иосифа”. Достойный православный архипастырь, архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) скорее всего искренне говорил: “Сталин сохранил Россию, показал, что она значит для мира. Потому я как православный христианин и русский патриот низко кланяюсь Сталину”.

РПЦ играла отведенную ей роль на внешнеполитической арене, что не спасло ее от гонений при Хрущеве, которые тоже хорошо описаны – и тоже, в основном, внецерковно.

Есть такие люди и сейчас, но они скорее вне церкви. Солженицын прямо указывает, что ХХ век был веком исторического поражения русского народа, и главным виновником этого поражения называет Русскую православную церковь – и верующий народ: “…

Но вот коммунистический режим тоже “унизительно издох”, однако славы РПЦ это не прибавило. Несмотря на великие беды, которые церковь претерпела в годы коммунистического правления, на неслыханные унижения, которые требуют же объяснения, церковь молчит о них. Падение коммунизма, похоже, просто-напросто отшибло у нее память.

540ზურაბ ოდილავაძე. 2013 წელი. გაგრძელება იქნება…

This entry was posted in Uncategorized. Bookmark the permalink.

12 Responses to ის, რაც ჩვენ რწმენა გვგონია… ნაწილი I.

  1. სამწუხაროდ ამ რეალობაზე იყო მიბმული ჩვენი ყოფა, იგი იყო განმსაზღვრელი ჩვენი არც თუ ისე სასიქადული წარსულისა, აწმყოსი და უამრავი კითხვის ნიშნით დახუნძლული მომავალისა. ნიკოლაი აფანასიევი, ადრეული ქრისტიანობისა და ეკლესიის მამათა მემკვიდრეობის მკვლევარი, (შესაძლებელია მის ნაშრომებში ბევრი რამ იყოს სადაო), ნაშრომში ,,სიყვარულის ძალაუფლება” წერდა: ,, თითქმის ორიათასწლოვანი ისტორიის განმავლობაში, საეკლესიო ცხოვრებაში შესული ემპირიული ფაქტორების გავლენით, თანდათანობით წარმოიშვა ნალექი, რომელიც ჭეშმარიტ საეკლესიო ცხოვრებას ფარავს. ეკლესიის წიაღში ცხოვრებისას ჩვენ ხშირად თითქოს ამ გარეგან ქერქზე ვსრიალებთ და არ ვცდილობთ ეკლესიის ჭეშმარიტი წიაღის წვდომას. ამის შედეგად, ეკლესია ჩვენ ისეთი სახით წარმოგვიდგება, როგორიც იგი ამ ქერქით დაფარული ჩანს, ჩვენ კი ეს სახე მის ჭეშმარიტ არსად მიგვაჩნიაო”. ზურა ბატონო, თქვენი წერილი ამ ქერქის ანალიზია ზუსტად, რეალურად ეს გარეგანი ქერქი დღეს იმდენად გლუვი და ყრუ გახდა, რომ მთლიანად დაფარა ჭეშმარიტი შინაარსი ეკლესიისა., თუ ავგუსტინე კეისარს ქრისტეს უპირისპირებდა : „non habemus regem solum Caesarem”, დღეს მოიძებნოს კი არა და თავზე საყრელად არიან ავგუსტინეები, რომლებიც Caesarem-ში ბევრი ,,თვინიერი პოლიტიკოსის”, ეკლესიის აღმშენებლისა და ,,ბრძენკაცთა” სახელებს ჩაწერენ. მომრავლდნენ ავგუსტინეებიც და კეისრებიც.
    და კიდევ, ეს წერილი აუცილებელია იმათთვის, (თუმც არავის აწყენს), ვინც რუსეთთან პოლიტიკური ერთიანობის წინაპირობად ,,ერთმორწმუნეობას” მიიჩნევს.
    გმადლობთ, რომ მაიძულეთ მეფიქრა.
    ქრისტემ ხომ „წარხოცა სწავლით ჩვენს გამო შეთხზული ხელწერილი, რომელიც იყო ჩვენს წინააღმდეგ, და აიღო შუაგულიდან და მიაჭედა იგი ჯვარს, და ძალისგან განძარცვა მთავრობანი და ხელმწიფებანი, საჯაროდ განაქიქა ისინი და თვით იმძლავრა მათზე“ (კოლ. 2, 14-15). მადლობა ღმერთს, მაინც არიან ჯვარცმის მადლზე მოფიქრალნი, ეს წერილიც ამის დასტურია.

  2. odilavadze says:

    დიახ, აქაა ჩვენი მანკიერი მენტალობისა და ასეთივე აზროვნების სათავე, ეს არ გვიშვებს წინ

  3. რევაზ ბოჭორიშვილი says:

    ზოგჯერ მშურს ხოლმე რუსების. საკუთარი პრობლემების ანალიზის სიზუსტისა და სიღრმის გამო. მე ნამდვილად არ ვიცი, და ქართველ “მოაზროვნეთაგან“ ვინმეს, ქართული ეკლესიის შესახებ მსგავსი მოსაზრებები ოდესმე გამოუთქვამს?

  4. odilavadze says:

    რევაზ, სრულიად გეთანხმებით! არადა მოცემულ ტექსტში საკმარისია შეცვალო სიტყვა რუსეთი საქართველოთი და მიიღებ დღევანდელი ქართული რეალობის სურათს. ხმას მაინც არავინ იღებს…

  5. რევაზ ბოჭორიშვილი says:

    Идеал святости не оставлял пространства для духовного роста. Как писал Н.А. Бердяев: “Русский человек либо свинья, либо уж сразу святой, а быть простым законопослушным гражданином ему скучно”. ქართველებზეც ხომ ამის თქმა შეიძლება…და სწორედ საქართველოს დღევანდელი პოლიტიკური სიტუაციაც ხომ მსგავსი მენტალობის გამოვლინებაცაა და შედეგიც.

  6. kreol says:

    მართლმადიდებლები არიან ბულგარელებიც მაგრამ რაღაც არ გამიგია რომ მათ ქვეყანაშიც ისეთივე პრობლემას წარმოადგენდეს ეკლესია როგორც ეს ”ერპეცე” და ”გეპეცე”-ა. ავდმყოფი ეკლესია უფრო საზოგადოების ავადმყოფობაზე მიანიშნებს და არა ამ ეკლესიის ავადმყოფურ მემკვიდრეობაზე. ესეც კიდევ ერთის საერთო თვისება გვაქვს ჩვენ და რუსებს – საკუთარ თვალებში ნაცრის შეყრა.

  7. odilavadze says:

    Но еще Е.Н. Трубецкой, замечательный христианин и замечательный православный, писал: “Неискаженный облик Христа считаю не конфессиональным, а сверхконфессиональным и окончательно отказываюсь верить, что Он в православии менее искажен, чем на Западе. Только у каждого искажение свое…” /78/.

    • ზეკონფესიონალურობა – ქრისტიანობის ერთადერთ გზად მესახება. ქრისტიანობა ხომ თავისი არსით გაცილებით მაღლა დგას „მართლმადიდებლობაზე“?!.. ამ სიტყვაში დევს რაღაც ხელოვნური და ამპარტავნება…

  8. odilavadze says:

    აი, მესამე დასკვნითი ნაწილი მაგ საკითხს ეძღვნება: Нарциссизм

    Удивительное дело: при таком скверном “послужном списке”, при вызывающей очень мало уважения истории, при неспособности указать выход из бед народных и государственных, при нынешнем катастрофическом как количественном, так и качественном состоянии русского официального православия, оно чрезвычайно нравится самому себе и не обинуясь твердит миру, что только оно-то и есть подлинная христианская вера.

  9. Откровение главы 2 и 3 и только в этих семи посланиях показано нам пророчество о церкви.Через эти семь посланий Господь желает снабдить нас руководством о том, как стать победителями. Господь особенно говорит нам о том, как нужно вести себя, чтобы победить и так Он, через исполнение этих пророчеств, показывает нам путь победителя на этой земле. Поэтому они относятся к пути, по которому каждый из нас ходит.
    Если мы посмотрим на эти семь посланий все вместе, то мы увидим, что каждое послание разделено на четыре части. От первого до последнего они таковы. Первая это имя Самого Господа, потом состояние церкви, затем награда победителям, и наконец, призыв имеющим уши слышать. В каждом послании Господь показывает нам кто Он есть, каково состояние церкви, что Он дает победителю, и затем обращение тому, кто имеет ухо слышать. Есть призыв к победителям в каждой церкви, каждый из них имеет свою особенность и Господня награда победителям также отличается. Поэтому, давайте постигнем, что независимо от состояния церкви, какую бы она не имела проблему, но если человек верен перед Господом, то он узнает, что ему надо делать. Господь показывает нам метод как разобраться с проблемой. Господь говорит, что Он есть путь, Он есть истина и Он есть жизнь. Поэтому вне зависимости от того, в каком послании или в каких обстоятельствах мы находимся, Господь все же не хочет, чтобы мы уделяли внимание ситуации, какой бы плохой она не была, Он желает, чтобы мы видели то, чем Он является. Откровение показывает нам видение. Что касается познания Господа, то мы постигаем его откровением однажды. И как только мы обрели его, то все беды проходят. Нам должно увидеть перед Господом, что вся трудность церкви очень неотложна. В этой ситуации мы плачем и молимся о помощи, но Господь говорит, что только тот, кто знает его обретает помощь. Поэтому в каждом послании Господь говорит о том, Кто Он есть. Способен ли такой Господь разобраться с этой ситуацией?

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s