ის, რაც ჩვენ რწმენა გვგონია. ნაწილი II. (გაგრძელება)

I. РУССКОЕ ПРАВОСЛАВИЕ  ЭПОХИ ВТОРОГО ХРАМА ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ. Ничему не научились?

1

Коммунизм тоже пал совершенно бесславно и отнюдь не в результате духовного подъема – он пал исключительно из-за неспособности режима хотя бы накормить страну. Ключевым словом, вдохновлявшим движущие силы “революции” рубежа 80-90-х годов ХХ века, было не “демократия” и не “православие”, а очень земное слово “колбаса”.

Тем не менее крах коммунизма норовят выдать за проявление величия народного духа и опять-таки за торжество православной идеи, по которой якобы истосковался народ. Русская православная церковь, полагают многие, похоже, ничего не помнит и не в состоянии ничему научиться. Слышны только победные трубные гласы: устояли, выдержали, прошли с честью через испытания. Символом возрождения стало клонирование храма Христа Спасителя (народное именование – храм Лужка-спасителя). Он и до революции-то не считался архитектурным достижением, а нынешний бетонный новодел и вовсе не шедевр.

Было много вранья относительно того, на чьи деньги он возводился. Врали и о стоимости: предельная встречавшаяся цифра – 850 млн. долларов. Ясно, однако, что ни одна христианская церковь мира – ни католическая, ни все протестантские вместе взятые, ни тем более все восточные – не могли бы позволить такую трату.

Встает большой вопрос – с честью ли вышла РПЦ из испытаний, не все верят даже, что она устояла. Вот что пишет один из самых светлых умов нынешнего российского православия, С.С. Аверинцев: “Отступничество активное принимало у нас, особенно в 20-е – 30-е годы, формы чудовищной одержимости…. Воздержусь от кровавых примеров, расскажу только, что сам слышал ребенком от старушки, приехавшей в Москву из деревни. У них в ту пору, пока еще не была закрыта церковь, местные комсомольцы забирались на колокольню и – прости, читатель! – мочились оттуда на крестный ход: на собственных отцов да матерей, дедушек да бабушек. Не “инородцы” с окраин, даже не партийцы из города: местные деревенские, свои парни, плоть от плоти и кость от кости крестьянской Руси” /50/.

Архипастыри сейчас не столько прислушиваются к голосу свыше, сколько к голосу снизу, от самых темных сил, которых так много в народной толще. Короткое время после 1988 г. архиереи показывали религиозное здравомыслие, и могли бы повести паству к очищению, к осознанию происшедшего – и к многообещающему будущему. Но как-то очень уж быстро вновь заявили о себе все пороки нашего дореволюционного официального православия. Митрополиты и епископы стали на сторону самых косных людей, позволили им увлечь себя, предпочли роль ведомых роли ведущих – так спокойнее и надежнее. В очередной раз они предпочли пренебречь ответственностью перед Богом (а значит, и перед народом) ради сиюминутных земных выгод.

 Не смыт великий грех нашей официальной церкви – антисемитизм. Алексий II может высказать свое истинное отношение к этому важнейшему для русского православия и для христианства вообще вопросу не ближе, чем в Нью-Йорке. Но и долетевшие оттуда отголоски его выступления сильно подорвали его позиции. Фактически евреи по-прежнему рассматриваются как враги веры и государства, а вот коммунисты – совсем другое дело.

Дело не только в “краснопоповстве”, в сотрудничестве церкви с НКВД-КГБ, дело в глубоком внутреннем родстве русского православия и русского коммунизма, о котором давно говорили наши провидцы, и прежде всего Н.А. Бердяев, не без основания даже в идее III Интернационала усмотревший вариацию идеи Третьего Рима. Бердяев отмечал, что все теоретические, идейные и философские споры в советской России шли по накатанным еще церковью колеям: как споры ортодоксии (т.е. православия) с ересью. Поиск ересей и борьба с ними была главной как для Русской православной церкви, так и для КПСС. И даже стиль борьбы, даже ее фразеология совершенно одинаковы, как одинакова и лютая ненависть ко всем “уклонившимся”.

Одинаково пренебрежение человеком, личностью, за которой отрицается всякая самоценность и которая всегда на подозрении и в русском православии, и в русском коммунизме. А вот институция – будь то КПСС (КПРФ) или РПЦ – достойна всяческого восхищения. Даже сентенции о них одинаковы: “Партия всегда права” и “Церковь всегда права”, хотя отдельные их члены могут ошибаться, пусть и на самом верху – это не умаляет величия институции.

Ну, а главное, что объединяет РПЦ и КПРФ, – это, конечно, ненависть к Западу, к Европе. Ее коммунисты – несмотря на свое вроде бы западное происхождение – быстро переняли от прежних, православных времен, приумножили и укрепили и вновь передали законному владельцу – РПЦ, с которой живут душа в душу. Так что есть у нас православный коммунизм и коммунистическое православие.

Охотно и много об извечной близости и родстве между христианством и коммунизмом, между православными и коммунистами говорят эти последние. Зюганов заявил: “Символ веры”, который исповедовал русский народ,.. совпадает с идеалами коммунизма… Наше мировосприятие издревле содержало в себе мечту о царстве справедливости, добра, о Святой Руси, о братской обители – народной коммуне”.

“Более полувека, – пишет священник Георгий Эдельштейн, – Московская Патриархия активно сотрудничала с коммунистами и их потатчиками во всем мире, проповедовала с церковных амвонов, на ассамблеях, конференциях, по радио и в печати именно то, что соловецкие исповедники признавали позорнейшей ложью и губительным соблазном… Коммунисты и кагебешники и сюда проникли, раньше боялись, а теперь в церкви сами бесы со свечками стоят…” /53/.

II. Лукавая цифирь

Бесстрастные цифры камня на камне не оставляют от мифа о возрождении православия в России. В выступлениях архиереев РПЦ часто можно услышать что-то вроде “70% (а то и 80%, и 90%) россиян идентифицируют себя с Русской православной церковью”. Чуть меньшие, но тоже очень утешительные цифры дают наши социологи религии с их вечным: “наши опросы показывают…” Ничего они не показывают, а выражение “идентифицируют себя с РПЦ” если и имеет какой-то смысл, то никак не религиозный. В нынешней России спрашивать же “считаете ли вы себя верующим” примерно то же самое, что спрашивать “считаете ли вы себя приличным человеком”. А потом объявлять на весь мир: “наши опросы показали, что в России подавляющее большинство людей – приличные”.

И вообще проценты в России очень ненадежные: проценты у нас имеют обыкновение куда-то вдруг пропадать, а то и вовсе обращаться в свою противоположность, как это случилось во время Катастрофы. По переписи 1913 г., в России числилось 103,5 млн. православных (не считая староверов), или 65% всего тогдашнего населения. А пришла Катастрофа – и эти проценты с увлечением участвовали в гонениях на официальную церковь, да и на другие религии.

Между тем в РПЦ от начала времен было четкое представление о том, кто составляет “церковный народ”. Церковь считает, что она есть тело Христово, и его образуют только те, кто вкушает от тела Христа и пьет от крови Его – т.е. регулярно причащается. А к причастию обычно допускают только членов того или иного прихода, да и то после выполнения ими определенных обрядов, в частности – исповеди. Так что, для того чтобы быть членом РПЦ, надо быть членом того или иного прихода и регулярно исповедываться и причащаться. Это и есть “воцерковленные”, все остальные скорее “симпатизирующие”, и этот последний статус вовсе не равен первому.

 Так вот, таких воцерковленных на всю Россию набирается едва ли более 1,5% населения, как свидетельствуют наиболее добросовестные аналитики из самих православных. Это подтверждает “милиция-троеручица” (она сейчас, напомним, возлюбила РПЦ), по данным которой в Москве, с ее более чем десятимиллионным населением не более 150 тыс. человек бывает в храмах на Пасху. (Заметим, что на кладбищах на Пасху бывает в пять раз больше народу, чем в храмах, что свидетельствует скорее о языческом поклонении мертвым, чем о православном обряде.)

Вообще же, несмотря на хвастливые уверения в возрождении веры в России, положение ужасающее. Раз в месяц церковь посещают не более 7% населения – самый низкий показатель в Европе, которую у нас так клянут как раз за безрелигиозность /56/.

В России, по опросам в 1996 г., в Бога верили 47% населения, в жизнь после смерти – 24%, , в ад -22%, в рай – 24%. А в “безверной Европе”, согласно опросам, проведенным по той же методике, в Бога верили 72% (в США – 96%), 44% – в жизнь после смерти, в ад – 23%, в рай – 26% /57/.

Это никак не 50-60%, а то и 70-80%, которые преподносят нам православные публицисты и архиереи РПЦ, это гораздо меньше. Но какую-то реальность эти цифры все же отражают. Этот феномен иногда называют “околоправославием”, имея в виду, что в собственно православие такие странно верующие все-таки не входят. Пренебрегать ими никак нельзя, РПЦ и не пренебрегает: они очень нужны ей как институции: собственно, ими она и держится. Эти “околоправославные” готовы за нее кому угодно вцепиться в горло, ибо для них она первейшее средство самоидентификации, главное же – средство противопоставления России и русских все тому же “проклятому Западу”. Околоправославные обеспечат РПЦ сохранность на долгие времена. Но и цена велика: за это РПЦ обязуется служить не Богу, а тому же околоправославию.

otstoim

Околоправославные нередко заявляют, что любят одновременно Христа, Ленина и Сталина.

Отсюда вопрос, которым задается тот же автор: “а существует ли, вообще, в современной России Православная Церковь, если приложить к Московскому Патриархату традиционные догматические и канонические критерии церковности? Взгляд стороннего наблюдателя увидит в нынешней Русской Церкви прежде всего субъекта рыночной экономики в ее пост-советской модели, осуществляющего свою деятельность как сеть коммерческих предприятий (комбинатов ритуальных услуг)” /61/. Может, приговор слишком суров, но какие-то основания для него есть. И не только количественные, но и качественные.

III. Дурная наследственность и добавления к ней

Выше была дана количественная оценка РПЦ эпохи второго храма Христа Спасителя. Качественно дела обстоят еще хуже. Наша “первенствующая”, хотя и не такая уж многочисленная, церковь отягощена, полагают некоторые аналитики, многими пороками. К наследству “презренной Византии” у нас добавили очень многое, особенно в период Московского царства.

И все же утрачено было почти все положительное, а вот отрицательные черты не только не были утрачены, но укреплены и умножены. Несмотря на замахи большевиков, им так и не удалось преодолеть отрицательные последствия мироотрицающей составляющей нашего православия, прямо предписывавшей пренебрегать устроением как страны, общества, так и отдельной личности. И православные, и коммунисты много говорят о нашей необычайно высокой “нравственности” и “духовности”, хотя их-то и не видно. Нравственность и духовность – это не разговоры про таковые и не “состояния духа”, в которое погружаются избранные. Тут словоблудием и образцами (святыми или родственными им “ударниками коммунистического труда”) не отделаешься. Добросовестность должна быть присуща если не всем, то многим, она должна проявляться вовне, в повседневной жизни – и определять ее.

Определяет же нечто совсем иное. Мироотрицание имеет практические последствия, которые касаются всех живущих в нашей стране. Последствия эти весьма неприятного свойства, ими тоже наградило нас казенное православие – или, как минимум, не избавило от них, хотя обязано было. Состоят они в несоблюдении уже упоминавшихся элементарных нравственных требований – “не лги”, “не укради”, “не пожелай…”, “не убий”. Это не просто житейские нормы, это еще и религиозные требования, насаждением которых обязана заниматься церковь. Наша – не занималась. Ее вообще очень мало трогало состояние народной нравственности, главное – идеал святости. “Не в земных добродетелях суть, это все второстепенное” – вот ее обычная реакция на проявления элементарной недобросовестности. Но если так плохо получается со второстепенным, то с главным тем более никогда ничего не получится.

 Нет внутреннего отвращения ко лжи, к воровству – даже к убийству, которое должно же быть у нормальных людей. Эти вещи у нас вполне приемлемы, что иногда норовят объяснить “широтой русской натуры”. А вся-то широта – в неспособности (а главное – в нежелании) соблюдать элементарные нравственные нормы. В сущности вся эта пресловутая широта натуры – неспособность и нежелание перейти к цивилизованному существованию.

Достоевский находил, что широк (русский) человек, надо бы сузить. Но он же сказал, что у нас обязательно найдется некто, который упрет руки “фертом” и скажет, что все это скучно – и устроит разорение. Потому что всякая упорядоченность бытия претит очень многим в России. А упорядоченность и есть “сужение”, она и есть цивилизованность. Выполнение заповедей Христа очень сужает человека с “фертом”, он им тяготится чрезвычайно. Наша церковь не “сужала” людей, широта так и осталась более предпочтительной. Словом, народ, не знающий никаких сдерживающих начал “народ без тормозов”. А один из самых крупных русских ученых, И.П. Павлов, писал о нас как о народе “… с очень слабым развитием важного тормозного процесса” /63/. Почему-то это самоистребительное свойство выдается за великое наше преимущество перед всеми другими народами.

Начнем, однако, с чего полегче – с непреодолимой склонности ко лжи. “Лживость московитов” и их вероломство отмечают все, писавшие о нашем любезном отечестве. Совсем недавно нам продемонстрировали новые образцы самой беспардонной лжи: Чечня, подводная лодка “Курск” и многое другое. Однако не вчера это началось, не случайно образы Хлестакова и Ноздрева почитаются одними из самых удавшихся Гоголю. А Ф.М. Достоевский одного из своих героев, Алешу Карамазова, аттестовал как человека честного, неспособного ни на какую ложь. И вынужден был довольно долго и нудно объяснять, что дураком он при всем том не был. Из чего неизбежно следует, что качество это редкое, приравниваемое к глупости. А в “Дневнике писателя” Достоевский отмечал: “Отчего у нас все лгут, все до единого?.. Я убежден, что в других нациях, в огромном большинстве, лгут только одни негодяи; лгут из практической выгоды, то есть прямо с преступными целями. Ну а у нас могут лгать совершенно даром самые почтенные люди и с самыми почтенными целями”.

Все врут без всякой нужды – совсем по Достоевскому, вдохновенно и без корысти, из любви к искусству вранья, из полного неумения и нежелания говорить правду. Точно так же непреодолима у нас тяга к воровству. На него тоже нет внутреннего запрета почти ни у кого: как не украсть, если плохо лежит? Тоже грех не новый, все с удовольствием вспоминают слова Кармазина о том, что в России воруют. Стало быть, ничего не поделаешь – “не нами началось, не нами кончится”. Но слова Писания поважнее слов Карамзина будут, а там сказано “Не укради”, и почему-то эта заповедь представляется русскому человеку, воспитанному православной церковью, просто невыполнимой: “Это про святых, это не про нас”.

Нет запрета на насилие над личностью. Высшее счастье для многих – заехать в физиономию ближнему своему. Охотно и много говорят о нашей “прирожденной кротости”, но еще Иван Солоневич писал: “Очень принято говорить о врожденном миролюбии русского народа, – однако, таких явлений, как “бои стенкой”, не знают никакие иные народы”. Даже воспетые всеми русскими поэтами деревенские “погулянки” никогда не обходились без драк и мордобоя, а нередко заканчивались и смертоубийством. И сейчас всякий там “День пограничника”, “День десантника” и всех иных защитников родины непременно сводится к драке.

6

 Да что ложь, что воровство, что драки – на убийство нет никакого внутреннего запрета. Убить просто так, ни за что – это в России самое обычное дело. Сын убивает отца по пьянке, отец сына по той же пьянке – кто не слыхал об этом? Нет деревни, где бы сын-пьяница не избивал старуху-мать – и что? Где осуждение? Только похохатывают – “Во допился!” Это в западных детективах сыщики ломают голову над “мотивацией” – какие были мотивы убийства? В России для убийства не нужны никакие мотивы, просто так: по пьяной ссоре ткнул ножом, ударил топором, ломом, кирпичом – что под руку подвернется.

 Не стесняются пыткой, легко идут на нее, тут даже излюбленный инструмент появился – утюг. Просто и действенно. Все-таки такого нет нигде, даже в самых что ни на есть отсталых странах. Говорят, ценили когда-то на Руси “сердце милующее”, было когда-то у нас милосердие. Скорее всего, это действительно так, хотя едва ли было оно широко распространено. Как-то уж очень быстро сострадание и милосердие исчезли из нашей жизни, что свидетельствует: не были они укоренены в душе народной. Куда шире было распространенно злорадство: нигде так искренне не радуются чужой беде, как у нас. Сейчас дела с милосердием и вовсе плохи. Нынешние русские люди просто не понимают – как это иностранцы могут брать на воспитание детей-инвалидов? Не иначе как “на органы”. Милицейская дама по телевидению на всю страну строго вопрошает: “С какой это стати они едут в нашу страну кормить наших бомжей?” Ее не проведешь, она этих иностранцев насквозь видит. Есть вещи похуже. В начале перестройки провели опрос – что делать с детьми – инвалидами от рождения. Подавляющее большинство: умерщвлять прямо в роддоме. А значительная часть: расстреливать родителей, которые заводят таких детей! И после этого говорить, что в нашей стране было христианство?

Вера у нас и сейчас такая, что водка оказывается сильнее Бога и очень многое вершится по пьянке. Пьянство у нас тоже требует удали, выпить больше всех, допиться до полного свинства – подвиг, которым хвастаются.

Трезвость, как и честность, как и трудолюбие, никогда не ценились Русской православной церковью. Скорее наоборот: в них она видела отвлечение от небесного. Наше духовенство, писал тот же В.В. Розанов “…сумело приучить весь русский народ до одного человека к строжайшему соблюдению постов; но оно ни малейше не приучило, а следовательно, и не старалось приучить русских темных людей к исполнительности и аккуратности в работе, к исполнению семейных и общественных обязанностей, к добросовестности в денежных расчетах, к правдивости со старшими и сильными, к трезвости. Вообще не приучило народ, деревни и села, упорядоченной и трезвой жизни” /64/. И находились люди, которые утверждали, что церковь наша совершенно сознательно предпочитает держать народ в пьяном дурмане. Итог ее деятельности: “народ наш пьян, лжив, нечестен” (К.Н. Леонтьев). Водка у нас всегда побеждала веру, а чаще были они неразлучны. Л.Н. Толстой: “К чему все это, когда вы не выучили народ даже воздерживаться от водки?” И вклад нашего официального православия в распространения этого великого зла весом и внушителен.

Церковь не приучала – и не приучила – к соблюдению даже элементарных норм поведения, хоть к какой-то сдержанности. Бессмысленный вандализм – тоже, к сожалению, характернейшая черта нашего повседневного быта. Причем именно бессмысленный – превратить в туалет подъезд собственного дома или лифт ничего не стоит, на это тоже нет внутреннего запрета, и даже соображения целесообразности (“самому же будет плохо”) не действуют. В сущности, это есть варварское стремление сокрушить все упорядоченное, размеренное, нормальное. Тут тоже какая-то глубинная внутренняя потребность все разорить и привести в непотребный вид и тем явить миру и самому себе всю непривлекательность собственной натуры и ее “широту”, не считающуюся с соображениями целесообразности и морали.

Она особенно проявляется в нашем уголовном мире, где мерзейшим образом проявляется все скотство человеческой натуры. Этот мир создали мы сами, он у нас беспримесный, свой. У некоторых даже мир “уголовной романтики” вызывает восхищение.

 Мало того: весь наш уголовный мир глубоко православен, чем РПЦ, кажется, гордится: “Даже такие люди признают обаяние православия!”Однако гордиться тут нечем. Православие не в состоянии заставить уголовника отказаться от звериных законов уголовного мира, даже не требует этого. Совершил преступление, пришел в храм, поставил свечку, попросил прощения у Господа, дал на церковь – и на новое “дело”. А Господь все простит. Так учит РПЦ, за что так и нравится бандитам, которые удивительно щедры к ней.

4

Очень удобная вера: ни от чего не надо отказываться, ничем не надо поступаться. Как убивал, так и убивай, как грабил, так и грабь, как воровал, так и воруй. Бог, говорит, РПЦ, даже больше любит таких вот кающихся. Все-таки невозможно представить себе русского протестанта, русского католика, даже русского сектанта в роли бандита и убийцы, а вот православного – сколько угодно. И нет никакого осуждения преступной жизни, только умиление: и такие люди к нам приходят!

 У нас нет действующих элементарных моральных норм – именно норм, которым следуют если не все, то большинство. Отдельные добросовестные люди все же есть, но не они делают погоду. Царит полная аморальность, и как раз это удручает больше всего. Рассуждений о нравственности много, в жизни ее нет. Как нет и практически никакого сопротивления окружающему нас злу. Какая-то поразительная беспомощность: то перед коммунистами, то перед уголовниками, то перед бутылкой водки. И все это, конечно, от отсутствия нравственного стержня. Его дает вера, а вот наша официальная вера так и не дала.

…Нищета как знак особого благословения?

Выше уже говорилось о мироотрицающей составляющей русского казенного православия, придется сказать еще. Но сначала вот о чем. В христианстве действительно много предостережений об опасности богатства, достаточно вспомнить слова Христа: “Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие” (Мк 10:25). Все так, но немало в Библии и слов о том, что богатство есть верный признак благоволения Божьего: “И если какому человеку Бог дал богатство и имущество, и дал ему власть пользоваться от них и брать свою долю и наслаждаться от трудов своих, то это дар Божий” (Еккл 5:18).

Так что бывает и богатство “от трудов”, что иногда на словах признает и русское православие, но на деле отрицает его. Да, богатство может быть неправедным, само по себе оно отнюдь не свидетельствует о Божьем благословении. Но вот нищета совершенно однозначно свидетельствует об отсутствии такого благословения. Связь материального благополучия с духовным видел Ф.М. Достоевский, сказавший в “Дневнике”: “…чем нация богаче духовно, тем и материально богаче”.

5

И тут, конечно, не обойтись без сопоставления христианина западного и христианина восточного, православного. Как писал тот же В.С. Соловьев: “Для восточного христианства религия вот уже тысячу лет как отождествилась с личным благочестием, и молитва признана за единственное религиозное дело. Западная церковь, не отрицая важности индивидуального благочестия, как истинного зачатка всякой религии, хочет, чтобы этот задаток развился и принес плоды в общественной деятельности, направленной во славу Божию на всеобщее благо человечества. Восточный человек молится, западный человек молится и работает. Кто из двух правее?” /68/.

Ответ вроде бы ясен – ан нет, и в России эпохи второго храма Христа Спасителя исповедуют те же взгляды. “Русская идея, заставляющая народ творить чудеса, наднациональна. Нас не увлекает мещанская идея всех прочих народов – обустройство собственного дома”, – вещает некий патриот /69/. И он глубоко прав – не увлекает. Она вообще не может увлечь православие, ибо по выражению опять же В.В. Розанова, это Запад “1) думал, 2) страдал, 3) искал, а Восток просто 4) спал” /70/.

Везде мерзость запустения, полное бесплодие всего, чего коснулось наше казенное православие . “Странный дух оскопления, – писал В.В. Розанов, – отрицания всякой плоти, вражды ко всему вещественному, материальному – сдавил с такой силою русский дух, как об этом на Западе не имеют никакого понятия” /71/. И еще: “все радостное, земное, всякое просветление через религию собственно самой жизни и ее условий враждебно основным тенденциям Православия” /72/.

Другой православный автор пятнадцать лет спустя пишет: “…в Православии отсутствует концепция полноценной жизни христианина “в миру”, отсутствует, например, христиански осмысленная светская трудовая этика. Монашеское служение остаются несоизмеримым по своей значимости со служением мирян (православных в миру). Таким образом, в сознании многих православных существует жесткий дуализм между “духовным” и “мирским”, “церковным” и “светским”.

И еще лень, о которой много писали наши мудрецы, но которая особенно заявила о себе после Катастрофы. Бунин в “Окаянных днях” отметил эту особенность “новой жизни”: “Поголовно у всех лютое отвращение ко всякому труду”.

Наши восхвалявшиеся рабочие, и особенно сельские труженики, не идут ни в какое сравнение со своими аналогами хоть на Западе, хоть на Востоке. Как писал А.Ф. Лосев: “Рабочие и крестьяне грубы, плоски, низки, им свойственен вульгарный пафос мордобития, зависть на все духовное, гениальное и свободное, матерщина, кабак и циничное самодовольство в невежестве и бездействии”. Работать они все-таки не умеют – это подтверждается тем, что и для ремонта Белого дома, и для уборки хлеба на юге России даже записные патриоты предпочитают приглашать турок. Успешные преобразования в России могут идти только от власти, а не от “освобождения творческих сил народа” – так полагали многие, в том числе Пушкин. Потому что творческие силы в народе хотя и есть, но мало их, а мало их потому, что наша официальная церковь не озаботилась их созданием. Освобождаются совсем не те силы – не творческие и не созидательные, а самые что ни на есть темные и разрушительные.

Для нормального функционирования экономики нужен какой-то минимум честности и добросовестности, а его-то и нет. По слову А.И. Солженицына: “Данное честное слово – ничего не стоит, и его не держат. И: честный труд достоин презрения, он не накормит” /75/. Само слово “репутация” в России ничего не значит, она никому не нужна – и никогда не была нужна, раз главное – обмануть. Все равно кого: партнера, покупателя, кредитора, государство.

Но если все норовят обмануть и украсть, то не то что капитализм, а рынок, который старше капитализма на несколько тысяч лет, работать не будет. Что и происходит в нашей “православной” стране. Рынка у нас нет, а есть, как сказал “некто негде”, “безобразие с элементами рынка”. И так будет неопределенно долго. Рынок, конечно, учит – но только тех, кто хочет учиться. На рынок надо приходить уже с минимумом честности, а его нет, и обзаводиться им желающих мало. Куда больше желающих урвать свой кус и убежать. И в ход идут испытанные средства – обман, кража. Увещевания типа “такое поведение в долгосрочной перспективе невыгодно” как раз и оказываются бесперспективными. Натура и здесь берет свое.

 “Кинуть”, взять деньги в кредит, в долг и не отдать – обычная практика. Причем не новая: еще Бакунин взял в долг у Маркса и, естественно, не отдал, в связи с чем основоположник изрек: “Брать деньги в долг без отдачи – обычный способ существования русских”.

По господствующим у нас воззрениям, честность в ведении дел приравнивается к глупости. Не заплатить положенное, не поставить товар, подсунуть гнилье, подделку считается делом чести, доблести и геройства. Избавиться от лжи и обмана не могут – да и не желают – наши невесть откуда взявшиеся дельцы, хоть мелкие, хоть средние, хоть – особенно! – крупные. Православие никак не удерживает их от нечестности. Какая честность, какая репутация? На что они? Главное – урвать, украсть, ухватить сейчас все, что можно, что лежит без присмотра, от чего законный владелец на мгновение отвернулся. Вот и вся бизнес-стратегия.

А помимо элементарной честности много чего нужно – специальные знания, компетентность, рассудительность. Но нужного нет или очень мало, а ненужного – много. В частности – злобная зависть, которая давно овладела нашим народом, против которой православная церковь тоже ничего не предпринимала, А коммунистическое государство даже и поощряло ее, ибо она обеспечивала обильной поток доносов, дававших “обоснование” репрессиям. В основе всех этих подвигов – зависть, которая гложет всех, в деревне особенно.

Совокупность всех этих причин приводит к тому, что в России никак не удается запустить механизм нормальной конкуренции, без которой функционирование негосударственной экономики тоже невозможно. Мешает многое, в том числе застарелая ненависть к загранице, к Западу. Вроде у власти есть понимание, что без иностранных инвестиций Россию не поднять. Но куда громче звучит: “Россия не продается!”

В современном мире идет ожесточенная конкуренция за привлечение иностранного капитала, а в Россию его никак не заманишь. Да и как ему идти сюда? Капитал, как известно, сам идет туда, где есть прибыль, – как (воспользуемся старым сравнением) вода сама ищет самое низкое место. И как воду уговорами нельзя заставить течь вверх, так и капитал не уговоришь прийти туда, где велик риск и неопределенна прибыль, где тебя норовят только обмануть, почитая это великой деловой доблестью. То есть – в Россию.

 “Иностранца надо обобрать” – это у нас в подсознании сидит. Уговорить его вложить капитал – желательно несколько сотен миллионов долларов, – а потом прийти и сказать: извините, арендная плата за землю у нас повышается в десять раз! А потом еще в десять! Никуда не денется, раз вложил такие деньги. Вот это – и другие подобные пакости – считается у нас умелым ведением дел с иностранцами. Договориться с ними, а потом отказаться от договоренности, да еще обвинить их в попытке подорвать нашу экономику, разорить предприятие, “чтоб не создавать себе конкурентов”, – сколько раз это уже было?.

Да только иностранцы народ тертый, им с разными дикарями в разных странах приходилось иметь дело, так что все эти “стратегии” для них открытая книга, разве поначалу кто-нибудь из некрупных споткнется. Приходят “на пробу”, чтобы посмотреть, а серьезные проекты только под серьезные – в первую очередь государственные – гарантии. Вот почему иностранные инвестиции у нас где-то на уровне Эстонии – и на порядок (если не на два) меньше, чем в Китае.

Да что инвестиции – честности не хватило даже на то, чтобы устроить свободные экономические зоны, которые успешно использовали чуть ли не все бывшие коммунистические страны.

Превратить ухоженную Восточную Пруссию, доставшуюся нам после Второй мировой войны, в разоренный край под названием Калининградская область – это пожалуйста. Что другое – никак не выходит. Еще И.С. Аксаков вопрошал Россию: “Отчего все, что ни посеешь в тебе доброго, всходит негодной травой, вырастает бурьяном да репейником? Отчего в тебе – как лицо красавицы в кривом зеркале – всякая несомненная, прекрасная истина отражается кривым, косым, неслыханно уродливым дивом?” /76/. Сходными вопросами задавался П.Я. Чаадаев, который недоумевал: почему везде христианство вело к свободе, а у нас – к рабству, к крепостничеству? “Как могло случиться, – писал он, – что самая поразительная черта христианского общества как раз именно и есть та, от которой русский народ отрекся на лоне самого христианства? Откуда у нас это действие религии наоборот? Не знаю, но мне кажется, одно это могло бы заставить усомниться в православии, которым мы кичимся” /77/. И сомневающиеся есть. Более того, есть несомневающиеся в том, что именно наше официальное православие несет ответственность за бедственное положение страны.

Закончим эту главку примерно тем, чем начали. Конечно, экономическое процветание не есть критерий истинности религии. Но вот отсутствие процветания, да еще на протяжении тысячелетия, бесспорно, есть надежный критерий ее неистинности и неугодности Богу. И непригодности и бесполезности для данной страны, для данного народа. Что было ясно многим нашим мыслителям, и особенно ясно становится теперь.

8ზურაბ ოდილავაძე. 2013 წელი. დასასრული იქნება…

This entry was posted in Uncategorized. Bookmark the permalink.

2 Responses to ის, რაც ჩვენ რწმენა გვგონია. ნაწილი II. (გაგრძელება)

  1. რევაზ ბოჭორიშვილი says:

    მშვენირი მიგნებაა “околоправославные”. აი ეგაა ზუსტად, ქართველი “მრევლის“ დიდი ნაწილიც….

    და ბოლო პერიოდის მოვლენები ხომ ამის სრული დადასტურებაა :
    “Освобождаются совсем не те силы – не творческие и не созидательные, а самые что ни на есть темные и разрушительные.“

  2. odilavadze says:

    დიახ: Откуда у нас это действие религии наоборот?

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s