ის, რაც ჩვენ რწმენა გვგონია. დასასრული

I. Нарциссизм

Удивительное дело: при таком скверном “послужном списке”, при вызывающей очень мало уважения истории, при неспособности указать выход из бед народных и государственных, при нынешнем катастрофическом как количественном, так и качественном состоянии русского официального православия, оно чрезвычайно нравится самому себе и не обинуясь твердит миру, что только оно-то и есть подлинная христианская вера. А все прочее христианство – не что иное, как сонм ересей и лжеучений. И даже другие православные церкви не вполне православны, вернее, говорят фундаменталисты, совсем неправославны, начиная с Константинополя.

Но еще Е.Н. Трубецкой, замечательный христианин и замечательный православный, писал: “Неискаженный облик Христа считаю не конфессиональным, а сверхконфессиональным и окончательно отказываюсь верить, что Он в православии менее искажен, чем на Западе. Только у каждого искажение свое…” /78/. РПЦ в целом так не считает, она вовсе не стесняется своего филетизма, открыто выставляет его напоказ и легко низводит всемогущего христианского Бога до уровня племенного божка.

????? ???????? ????. ?????? ??????????? ???? ????? ?????????? IV ???????

Это особенно ярко проявилось в русском мессианизме, в убежденности, что русский народ – избранный народ, новый Израиль, которого (и только его) возлюбил Господь. Но еще В.О. Ключевский в “Курсе русской истории” объяснил, что величайший порок нашего церковного общества заключался в том, что “оно считало себя единственным истинно правомерным в мире, свое понимание Божества исключительно правильным, Творца вселенной представляло своим собственным русским Богом, никому более не принадлежащим и неведомым”. Наши нынешние православные орлы по сей день убеждены в этом. Однако, писал В.С. Соловьев, “Признавая себя единственным христианским народом, а всех прочих считая “погаными нехристями”, наши предки, сами того не подозревая, отреклись от самой сущности христианства” /79/.

А Е.Н. Трубецкой так отзывался о мессианизме: “Народ, “смиренно мнящий себя Мессией” и в качестве такового гордящийся своим преимуществом перед другими народами, просто-напросто смешивает в своем лице черты Христа и Вельзевула. Нужна большая степень ослепления, чтобы не видеть здесь петушиные ноги у ангела…” /80/.

Наше православие и по сей день восхищается собой, самообожание представлено в нем чрезвычайно щедро. Оно почти совсем не говорит о Христе, оно говорит исключительно о себе самом. Если другие христиане говорят, как важно прийти ко Христу, оставаться с Христом, быть во Христе, то от наших слышишь только, как важно прийти к православию и быть в нем. Оно самодостаточно, все остальное для него лишнее – в том числе Христос.

Россия была и монархией, и короткое время демократической республикой, и 70 лет в ГУЛАГе, в коммунистическом пленении, куда вроде опять просится, не преуспев в демократических преобразованиях. И с подобной историей говорить о наличии какого-то духовного стержня в виде православия?

 Возможно, наша история была такой потому, что в России всегда верили и верят в православие, а не в Бога, не в Христа. Можно повторять без конца: “Русь святая! Храни веру православную!” Но в этой мантре нет Бога, нет места для Него. Это, как обычно у нас, упражнения в самоупоении. Все говорят сами о себе, все выводят из себя, не из Бога. Как пишет современный автор: “Парадоксальным образом Церковь наша долгие годы проповедовала не столько об Иисусе Христе, сколько о Самой Себе” /81/. И свидетельствуя исключительно о себе, надо непременно лягнуть Запад, это требует многовековое обыкновение.

Бахвальство и самопревознесение не украшают отдельного человека, не красят они и церковь. “Вы все заблудились, одни мы идем правильно”, – это говорит наша церковь, история которой, особенно в ХХ веке, свидетельствует о противоположном. Самовлюбленностью православие заразило и весь народ, С.Л. Франк называл ее “хроническим заболеванием русского сознания”. И, похоже, болезнь эта неизлечима – и неприятна в своих проявлениях.

Хвастаются всем – своим несуществующим богословием, сонными видениями и грезами, тео-, гео- и историософскими мечтаниями, которые выдаются за вершину теоретической мысли. “Мы самые лучшие и самые правильные” – эта нехитрая идея всегда объединяла людей не самых лучших и не самых правильных. Всегда и везде это идея маргиналов, однако в русском православии она является сердцевинной – и обеспечивает маргинальность русского православия даже в стране, которую оно считает своею собственной. Она способна увлечь только чрезвычайно ущербных людей с комплексом неполноценности, о которой свидетельствует как раз потребность повторять, что мы – самые лучшие. Ну а все остальные, соответственно, самые плохие. И есть патологическая потребность сказать им об этом. Как выразился один православный фундаменталист: “Надо идти дальше и чувствовать духовное омерзение ко всему, что не православие”.

pustoДело тут не в убежденности в своей правоте – русские протестанты, католики, прочие верующие убеждены в своей правоте никак не менее православных. Дело именно в нездоровой потребности продемонстрировать свое неуважение ко всем, кто не православный. Неуважение, как известно, идет от одного из сыновей Ноя, оно всегда привлекало все тех же маргиналов, людей ущербных, духовно нездоровых. И наше православие само является чрезвычайно ущербным – и тоже нездоровым. Неспособность самоутвердиться без поношения других – верное тому свидетельство.

Конечно, все имеют право на самовлюбленность и самообожание, это проблема в первую очередь самих самовлюбленных, – но именно проблема. В русском православии дело, похоже, доходит до аутизма, до полного замыкания в себе и неспособности установить контакт с кем бы то ни было. “Гром победы раздавайся” явно набирает силу. И поклоняющиеся какой-нибудь Матронушке куда многочисленнее и сильнее чтущих Сергия Радонежского.

РПЦ откровенно борется за власть, за идеологический контроль. Не участвуя прямо в политической жизни, РПЦ успела обозначить свои интересы во всех областях внутренней и даже внешней политики, и чрезвычайно требовательно настаивает на их соблюдении. Это – в сочетании с неумением наладить хоть какой-то диалог с другими наличествующими в России вероучениями – порождает трения и напряженность, угрожает стабильности государства.

Нет сейчас в стране другого источника разделений и нестабильности, сопоставимого по своему разрушительному потенциалу с официальным православием, представленным Русской православной церковью и околоправославными организациями и идеологиями. Никакая стабильность невозможна в государстве, где одна церковь говорит всем прочим: “Бог все дал нам, а вам ничего не дал”. Это не просто нехристианская – это антихристианская позиция, и на ней стоит РПЦ, как до нее стояла византийская церковь.

Мечта у нынешних ревнителей официального православия одна: как бы истребить всех верующих иначе. Полная неспособность РПЦ не то что к диалогу, но к сколько-нибудь нормальному общению в полной мере проявляется в ее отношении к католичеству и папе. Предаются забвению элементарные нормы приличий, и православные СМИ, и православные архиереи о католиках и понтифике пишут то ли не замечая собственно свинства, то ли упиваясь им. После визита папы на Украину “очищали” Киев от осквернения. Страны, именуемые цивилизованными, – это в первую очередь христианские страны и они никогда не признают цивилизованной страну, в которую не может приехать папа римский. Все-таки “наша страна борется за звание цивилизованной”, а с РПЦ – пустят ли в “калашный ряд”? Едва ли.

II. Трость надломленная

Тем не менее наше государство явно отдает предпочтение РПЦ, готово потрафлять ее поползновениям, в нарушение конституции ущемляет все другие вероучения в России. Такую благосклонность РПЦ, несомненно, заслужила тем, что едва ли не со времени ее появления на Руси была в неразрывной связи с властью и обслуживала ее, являлась – вспомним Солженицына – “безвольным придатком государства”. Так было в самом начале – именно власть, князь Владимир, выбрал веру и заставил подданных принять ее. Так было и в конце, во время Катастрофы, когда из-за отождествление церкви с властью первая пала вместе с последней.

 Еще в Византии придумали симфонию церкви и власти. Симфония никогда не строилась на основе равенства сторон и разделения их функций, она всегда означала подчинение церкви светской власти, что подтверждается всей историей как Византии, так и России. Тем не менее наша церковь всегда гордилась своей ролью прислужницы при земных властях, и сейчас еще РПЦ, перечисляя свои достижения, начинает и кончает своими заслугами перед государством, перед царством земным. Что означает пренебрежение служением Царю Небесному – именно этим многие объясняют постигшую ее кару. Ибо церковь, по естеству ее, должна служить не народу и не государству, а Богу, всякое иное служение для нее есть нарушение заповеди о запрете идолопоклонства.

simfo

Нет, власть не прозревает. Не извлекает уроков из истории, не читает обширную литературу по симфонии и, конечно, не читает Библию. А там много умных вещей, в частности: “Вот, ты думаешь опереться на … эту трость надломленную, которая, если кто опрется на нее, войдет тому в руку и проколет ее” (Ис 36:6). А уж более надломленной трости, чем Русская православная церковь, и представить себе невозможно.

Нынешняя власть охотно будет использовать Церковь именно таким образом, но миссии Церкви это пойдет только во вред. Равно как и пропаганда “традиционности” православия вместо проповеди его истинности” /87/.

Цель нашего официального православия состояла как раз в том, чтобы не дать сложиться личности. Потому что институция вроде РПЦ едва ли уцелеет там, где есть личность. Подсознательно – а иногда и вполне сознательно – РПЦ это понимает, и всячески препятствует становлению личности. Наша церковь не хочет выходить из константинова пленения, она боится личности, ее достоинства, ее прав – и потому категорически отрицает их. По ее вине личность у нас так и не сложилась, только в петербургский период появляются у нас понятия о ее чести и достоинстве – пусть для ограниченного круга, для дворянского сначала, но потом и разночинцы были включены в этот круг, появились шансы и у других слоев.

РПЦ явно предпочитает недемократические формы правления. Сколько бы она ни говорила о “непредпочтительности” для нее какой-то определенной формы государственного устройства, она по “естеству ее” ориентирована на монархию, а точнее – даже на самодержавие.

Уже сейчас у нас одни воздвигают монументы царям, другие их взрывают, причем и те и другие претендуют на выражение интересов народа. Монархические идеи способны еще больше разъединить наш и без того разделенный народ, но никак не сплотить его.

Русскую православную церковь нынешнее положение дел, при котором государство не следует собственным законам, но выполняет ее пожелания, устраивает как нельзя более. Сильное государство у нас должно опираться на закон и право, а не на православие, не на дискредитировавшие себя институции. Это тоже дается не легко и не сразу, но только движение вперед в этом направлении может спасти Россию.

III. Патриотизм третьего сорта

Одна из великих вин нашей официальной церкви перед народом и страной состоит в том, что она не позволила сложиться подлинному патриотизму. Любовь к отечеству – чувство естественное, это нелюбовь к нему неестественна. Но как в нашем православии взяло верх. противопоставление всем инаким и непременная вражда с ними, так наш патриотизм по преимуществу определился как ненависть к другим. И тем самым лишился положительного содержания. Наша церковь, смысл своего существования видящая в противопоставлении другим христианам, и от государства, и от народа требует противостоять другим народам, другим странам. Со всеми обязательно разругаться, со всеми обязательно перессориться – только так, иначе это предательство. Ненависть к иным без всяких рассуждений – мерило привязанности как к нашей церкви, так и к отечеству. Наш патриотизм – почти обязательно третьесортный патриотизм, он же ура-, ложно-, псевдо- и т.д. патриотизм, он же квасной патриотизм, он же национализм, он же шовинизм. Все-таки в уважающих себя странах патриотизм отделяют от национализма и шовинизма, у нас же до этого не дошли. Хотя еще С.Н. Булгаков (сам не безгрешный по этой части) знал, что национализм убивает патриотизм.

Патриот у нас – это тот, кто умеет по=матерному крыть иностранцев, инородцев, иноверцев – иного не нужно, да и не дано. Это началось давно, и отмечено еще П.Я. Чаадаевым, испытывавшим “грусть при виде какой-то скрытой злобы против всего нерусского, как будто нашу добрую, терпимую, милосердную Россию нельзя любить, не ненавидев прочего создания” /89/.

Чтобы стать патриотом, ничего не надо делать, никуда не надо стремиться, никаких высот не брать. Зачем их брать, если единое на потребу – обругать Запад и евреев? Ругаешь – и довольно.

Такие сомнительные патриоты есть везде, но только у нас именно они вышли на первый план и оттеснили всех прочих. Похоже, все попытки наполнить наш патриотизм положительным содержанием кончаются ничем, хотя еще В.С. Соловьев писал: “Теперь настала пора возвратить патриотизму его истинный смысл, – понять его не как ненависть к инородцам и иноверцам, а как деятельную любовь к своему страдающему народу” /90/. “Деятельной любви” сейчас практически не осталось, в поношении всего иного дошли до полного свинства и неучастие в этом свинстве считают отсутствием патриотизма, что не всех устраивает. А участие роднит всех ругающих – в первую очередь большинство православных и околоправославных с коммунистами. Мало того: РПЦ даже с аятоллами идет на сотрудничество – ради противостояния все тому же проклятому Западу. Ибо для нее главное не вера, а ненависть к нему.

Это отталкивает тех, кто действительно хочет послужить отечеству, но не согласен лаем лаять на всех иных – в этом главная опасность и главный вред третьесортного патриотизма (он же, по В.С. Соловьеву, “зоологический”).

Таков результат патриотических упражнений наших третьесортных хранителей отечественных традиций. В.В. Розанов писал о них: “Боже, да почему же эта национальная партия, когда она отсекает голову этой России, охраняет ее экскременты, вонючие отбросы, а что в ней молодо и растет, что чисто сердцем, в чем сконцентрирован весь идеализм страны, – все это порубает, ненавидит, истребляет? Не скорее ли эта партия страшно антинациональная? Может ли быть назван садоводом, хозяином сада, оберегателем его человек, который бережет только старые пни в нем, а молодые деревца вырывает с корнем и вообще органически ненавидит?” /91/.

Ненавидят наши третьесортные православные патриоты многое и многих даже до сего дня.

Уже говорилось, что такой патриотизм-национализм бытует не только у нас. Кое-где он даже торжествовал – например, в Германии в первой половине ХХ века. Что и привело ее к катастрофе. Но Германия все же уцелела, хотя, говорят, ценой утраты идентичности, по меньшей мере, ее существенного ее изменения. России же, если в ней восторжествует такой вот третьесортный патриотизм-национализм (а пока он явно берет верх), уцелеть скорее всего не удастся. Об этом тоже предупреждал В.С. Соловьев: “Доведенный до крайнего напряжения, национализм губит впавший в него народ, делая его врагом человечества, которое всегда окажется сильнее отдельного народа” /93/.

Единственное чего желают отечеству, – статуса великой державы. Но он ко многому обязывает и даром не обходится, России же обходится дороже, чем всем прочим странам, это еще Достоевскому было ясно: “Положим, мы и есть великая держава, – писал он в “Дневнике…”, – но я только хочу сказать, что нам это слишком дорого стоит – гораздо дороже, чем другим великим державам, а это предурной признак”. Сейчас, кажется, только у А.И. Солженицына хватает трезвости и честности открыто сказать: “Нет у нас сил на Империю! – и не надо, и свались она с наших плеч… Не к широте Державы мы должны стремиться, а к ясности нашего духа в остатке ее” /94/.

Еще одна особенность нашего патриотизма-национализма состоит в том, что он носит почти исключительно военный характер. Собственно, мирного патриотизма у нас вроде и нет: быть патриотом у нас – значит прежде всего быть солдатом, что неверно: патриотизм вовсе не удел только военных. Особенно в наше время, когда даже оборона России – это не столько люди в форме, сколько академик Сахаров. Наши генералы – тоже патриоты третьего сорта, да и как генералы они далеко не первосортны.

А наш патриотизм в годы войны, который ставят в пример, также не без изъянов: да, было подлинное стремление защитить родину, но были и заградотряды, стрелявшие по своим, чего, кажется, никто кроме нас не делал. И голодных, разутых-раздетых, плохо вооруженных, а то и вовсе невооруженных гнали без всякой надобности на убой, пехоту впереди танков, тоже только у нас. И числом ненужно погибших мы гордимся как величайшим достижением, и лишь немногие полагают, что надо было под трибунал отдавать наших полководцев. Большинство же обожает своих палачей и мясников, а самых кровавых из них требует причислить к лику святых. И не исключено, что РПЦ придется пойти на это – служение околоправославию даром не обходится.

stalin-russian

 “Военный патриотизм” отнюдь не оборонителен – он наступателен по своей природе и ищет, где бы сапоги помыть. При резко сократившихся возможностях военные амбиции остались прежними.

Пожалуй, большинство россиян считает ненависть к другим совершенно необходимой, и ксенофобия, видимо, наша национальная черта. Она ярко проявилась и у тех порожденных петровскими реформами представителей образованных классов, которые остро переживали ощущение некоторой ущербности при встрече с Западом. Они избрали путь полегче: вместо того чтобы поднимать свою страну – опустить Запад.

Попав на Запад и уязвившись его отличиями от России, они для восстановления душевного и нравственного равновесия не нашли ничего лучшего, как поносить Европу. Гоголь, Тютчев, Достоевский в Риме, Мюнхене, Баден-Бадене и Париже писали самые гневные инвективы против Запада. Нетрудно увидеть здесь действие компенсаторного механизма: у вас хорошо, у нас плохо, эта мысль невыносима, порождает комплекс неполноценности. Чтобы компенсировать его, надо себя восхвалять, а вас – ругать. И многие наши великие выбирали такой путь.

4Фантастическое житие в России всегда предпочитали реальному, к этому нас официальная церковь приучила. Она же культивировала не только поношение инославных-иноверных, всего Запада, но и самопревознесение, которое, конечно же, позаимствовал у нее наш третьесортный патриотизм. Такого беспардонного бахвальства, как у нас, видимо, нигде в мире не сыщешь. Оно с необходимостью сопровождает поношение иных и есть проявление все того же комплекса неполноценности. Тут совсем нет меры, наши самовосхваления, помимо всего прочего, это чудовищно дурной вкус.

Он проявляется и в позерстве, которое тоже есть следствие неуверенности в себе, в кривлянии и ломании, в стремлении во чтобы то ни стало “удивить мир”, а не получается – так “показать кузькину мать”. Иначе самоутвердиться третьесортный патриот никак не может. Он постоянно ждет восхищения собой, бывает страшно разочарован, не дождавшись такового: “не понимают нас, не ценят, не любят”. И – страстная жажда всяких неполноценных людей: чтоб поняли, оценили, полюбили. Об этом мечтал Достоевский, который все ждал, что “удивятся, и придут, и поклонятся”. Не пришли, не поклонились, а вот что до “удивятся”, то и впрямь удивились – нашему ХХ веку. Никто не предполагал, что все “издохнет” столь унизительно.

 Ожидание похвалы и восхищения все еще с нами. Это тоже наследие православия, и оно тоже очень портит Россию и русских, оно бросается в глаза, не может остаться незамеченным.

Тут очень отдает паранойей, однако ее норовят выдать за самобытность, о которой столько толкуют и которой так гордятся. Самобытность нередко истолковывают в том духе, что мы не принадлежим ни Западу, ни Востоку – отсюда, дескать, все наши особенности. На самом деле эти “ни… ни” служат для оправдания межеумочного состояния. П.Я. Чаадаев писал: “Говорят про Россию, что она не принадлежит ни к Европе, ни к Азии, что это особый мир. Пусть будет так. Но надо еще доказать, что человечество, помимо двух своих сторон, определяемых словами – Запад и Восток, обладает еще третьей стороной” /105/. И пока это никем не доказано.

Оправданием таких вот нездоровых – и не вполне нормальных – взглядов служит православие. И об этом писал В.С. Соловьев: “Глубокая внутренняя ложь, разъедающая нашу жизнь и могущая погубить нас тою же гибелью, какою погибла Византия, состоит в следующем извращенном рассуждении… “Россия обладает истинною формою христианства – православием, наиболее могущественного и неограниченного государственною властью – самодержавием, и, наконец, своеобразным и превосходным национальным характером; вся наша задача состоит в том, чтобы сохранять, усиливать и распространять эти преимущества, поглощая или подавляя все инородные элементы – вероисповедные, исторические, национальные – в пределах нашей империи; в этом заключается истинная национальная политика, для торжества которой все дозволено, всякие способы обмана и насилия, которые в других случаях вызывают негодование, становятся хорошими, когда служат русскому делу” /106/.

 Откровенный и разнузданный национализм, расизм, шовинизм и прочие безобразия представлены в современном русском православии куда щедрее, чем до революции. Сейчас ксенофобия вовсе не на задворках, сейчас самоотравление дошло до предела, культуры в нынешнем национализме еще меньше, а вот его влияние растет и не встречает должного сопротивления со стороны официальной церкви. И сама она уже не “российская” даже, какой была дореволюционная наша церковь, а всего лишь “русская” – это название, говорят, ей навязал Сталин.

Конечно, люди имеют право и на такой патриотизм, нельзя требовать “извести их под корень”. Но это печальное право, вроде права на шизофрению и паранойю, которое тоже есть у каждого. Но лучше бы им не пользоваться. Между тем у нас – пользуются вовсю, и все шире. Этот третьесортный патриотизм нельзя отлучать от России – он вполне русский, плоть от плоти ее.

Слившись воедино, официальное православие и третьесортный патриотизм перекрыли России все пути в будущее.

 IV.ЧТО ДАЛЬШЕ? Бесславие православия

Есть люди в нашей стране и за ее пределами, которые считают, что прошлое и настоящее свидетельствует не о торжестве, а о полном бесславии православия в России. Встречаются, конечно, и обратные утверждения, некоторые иерархи идут так далеко, что утверждают даже: все случившееся с Россией в ХХ веке нужно было для того, чтобы воссияла Русская церковь. Никак она не воссияла. Утверждения, будто период после 1917 г. был периодом великой славы Русской православной церкви, что он вообще был задуман Господом для ее прославления, тоже являют собой пример нравственной аберрации, граничащей с богохульством. Это попытка свалить свои грехи на Господа Бога – Он-де попустил, а мы тут вроде и ни при чем. Очень даже при чем.

 “Бог наказывает тех, кого любит”. Это верно, но наказывает Он и тех, кого не любит – и еще как! Так был наказан Вавилон, так была наказана Византия. И не так ли наказывается Россия? Если спросить сколько-нибудь честного человека, что изливает Господь на Россию – Свой гнев или Свою любовь, то кроме совсем уж ошалевших околоправославных да православных фанатиков мало кто узрит в нашей истории ХХ века проявления любви Бога к нашей стране.

Этот век не оставил камня на камне от русского мессианизма. Еще И.А. Бунин советовал апологету избранничества: “поди-ка ты лучше проспись и не дыши на меня своей мессианской самогонкой!” “Проспаться” надо бы и православным, и большевистским поборникам нашего мессианства.

Просто сейчас большинство народа пребывает в околоправлославии и потому мало соприкасается с жизнью церкви. Околоправославным свойственно помрачение нравственности, при котором так вольготно чувствует себя РПЦ. Околоправославные много шумят о церкви, но сами жизни ее не знают. Что для РПЦ и неплохо: узнай они ее поближе, она неизбежно утратит авторитет, как это случилось в канун Катастрофы, когда народ не любил и презирал официальную церковь.

За тысячу лет она так и не сумела христианизировать страну и народ. Не надо обольщаться: мир, в котором мы живем, это не христианский мир, хотя в нем стоят православные храмы. Это языческий мир: лживый, воровской мир, мир насилия и жестокости, мир злобности и ругани. Это самое что ни на есть варварское язычество, не греческое и не римское. Наше язычество не облагорожено работой мысли, не имеет философии вроде стои, у него нет культурных достижений. Это дикость и варварство почти в беспримесном виде. Здесь лгут, крадут и убивают, причем это не встречает нравственного осуждения – таково мнение многих россиян о собственной стране.

Xelebis Bana

История нашей официальной церкви показывает, что она совершенно не способна окормлять народ и вести его ко Христу. Это же показал и период после 1988 г., когда прекратились гонения. Велика была жажда очищения, но РПЦ не смогла сказать нового слова и вернулась к старому разбитому корыту. Все худшее, что было в нашей официальной церкви до революции, возродилось как-то слишком уж стремительно, а вот с возрождением светлых сторон нашего православия явно не заладилось.

В служителях нашей официальной церкви слишком много корысти, земной изворотливости, заботы о собственном мирском благополучии, но очень мало заботы о духовном – и о ближнем. Уча ненужности хоть какого-то устроения на земле, служители РПЦ преследуют очень даже земные цели. Погоня за материальным благополучием стала для многих наших церковников единственной движущей силой, о чем иногда с тревогой говорит и руководство церкви.

Стало совершенно очевидно: нынешняя РПЦ – в первую очередь номенклатурное образование. В ней идет борьба за должности, за власть, за вполне земные блага. В ней процветают интриги, подсиживания, наушничество, что иногда выплескивается в СМИ.

Особенно далека РПЦ от молодежи – это отмечают все, не исключая самих православных. Церковь мрачна, нерадостна, просто темна, хотя иногда и твердит о “веселии” и “просветленности”. Ее храмы отличает злобность, недоброжелательность и неблагожелательность ко всем. Женщины говорят, что из православного храма необлаянной не уйдешь: не так стоишь, не так одета, не так крестишься. Злобные старухи не просто шипят змеями – пребольно щиплются и ударить могут. Об этом тоже пишут с тревогой, но положение не меняется.

Истина предана полному забвению. Ни у кого нет потребности в истине – а это самый страшный ее враг. Говорят и пишут так, словно нет и никогда не было в России достойных людей, словно никто не в состоянии дать нравственную оценку всем этим заявлениям о собственной праведности и неправедности всех остальных. Не повторяется ли драма Византии? Не грозит ли и нам ее судьба? Впечатление такое, что сейчас кроме льстецов никого и нет.

Может, хватит России преподавать миру один и тот же урок – “как не надо”? Поступать “как не надо” – это требование прежде всего нашей официальной церкви. Способна ли она научить чему другому? Многие сомневаются в этом, говорят даже, что православие способно на одно – доводить страну до краха, до катастрофы. Нынешняя РПЦ делает все для подкрепления такого мнения, она активно выступает за изъятие России из мировой истории. Вспомним: у России что-то получалось только тогда, когда официальную церковь задвигали в дальний угол – как это сделал Петр. Сейчас она не в состоянии предложить стране ничего, кроме старого стиля во всех смыслах.

Оно взялось обслуживать нашу национальную паранойю, стало ее воплощением. Нериторический вопрос: какие силы народные оно объединяет: лучшие или худшие? Наше православие – это религия ненависти, не любви. “Убивать их всех надо!” – вот мнение околоправославных обо всех инаких, и его разделяют многие служители РПЦ, иногда совершенно открыто, при попустительстве и молчаливом – а иногда тоже открытом – одобрении священноначалия.

Спасти Россию РПЦ никак не может, она отрезает все пути к развитию. Последнее же состоит отнюдь не в том, чтобы взять что-то извне, а потом насадить и применить у себя. Однако в русской мысли навязчиво повторяется одна идея: мы не отягощены историей, опытом, поэтому якобы в выигрышном положении – не повторим ошибок, а сразу усвоим высшее и лучшее, и рванем вперед. Требуемое “нечто” у нас явно есть, но столь же явно, что оно лежит вне официального православия с его мироотрицанием (сколько бы оно от него ни открещивалось), его сомнительным для многих идеалом святости, его воззрением на Бога, мир, общество, государство и главное – человека, которого оно держит в унижении и попрании. Церковь православная, как она у нас состоялась на сегодняшний день, костьми ляжет, а не даст развиться спасительным тенденциям, которые все же просматриваются. Из этого следует, что остается одна перспектива – православное одичание.

Все же надежда есть, у нас иногда простые люди демонстрируют глубокое понимание сути происходящего.

Или будет Россия свободная – или ее не будет вовсе. Свобода дается нам с трудом, по пути свободы нам бы лучше двигаться осмотрительно и с оглядкой, потому что груз прошлого, навьюченный на нас как стараниями, так и нерадением Русской православной церкви, очень мешает. Но все же двигаться надо, и другого (“православного”, как нас уверяют) пути нет. Как нет и гарантии, что уцелеем.

Слабая надежда: все же у нас не приемлют этих, как выразился один журналист, нечесаных неопрятных людей, даже внешне похожих на мракобесов. Торжество нынешнего православия в России – это торжество бескультурья. Сколько бы ни твердила РПЦ о единении с народом, а она “страшно далека” от него.

Разумеется, речь не идет о необходимости упразднения православия в России для ее спасения. В нем есть творческий, преобразовательный потенциал – вспомним тех же староверов. Да и в официальном православии, как уже говорилось, есть очень просветленные люди, есть тонкие умы. Есть даже целые приходы, в которых тон задают такие люди, хотя их очень мало. Есть россияне, которым нравится православный способ общения с Богом, нравится созерцательность, нравится самый дух православия. И пусть бы их – кто ж против? Речь идет не об упразднении православия – речь идет о недопустимости насаждения официального православия как единственно верной, высшей и лучшей веры. Оно не в состоянии вести страну, никак не годится на первые роли и уже не раз проваливало драмы, в которых ему эти роли давали.

Наша история – и прошлая, и в эпоху второго храма Христа Спасителя – показывает одно: официальная церковь не выдерживает испытания как первенствующая конфессия, она обязательно впадает в мракобесие, да и всякая мерзость липнет к ней, а она оттереться не может и не очень хочет. В будущей России – если таковая состоится, конечно же, найдется достойное место и православию. Но только не нынешнему, которое пошло проторенными путями, однажды уже заведшими его и страну в пропасть. Какой россиянин согласится на повторение Катастрофы, на это раз, может быть, окончательной?

А оно вполне возможно, поскольку Россия опять уходит от Бога, и уводит ее, по мнению многих неглупых людей, нынешнее православие. Но, как писал Соловьев: “…ежели Россия уклонится от служения Богу – Он может обойтись и без нее” /110/. И многое указывает на то, что “соль” потеряла силу окончательно.

Господь щедр, иногда необъяснимо щедр. Он может дать тысячу лет и 1/6 суши только для того, чтобы показать никчемность части своих служителей. Которые способны лишь на то, чтобы отдать вверенный им народ либо коммунистам – на время, либо мусульманам – навсегда.

Dostoevskiზურაბ ოდილავაძე. 2013 წელი.

This entry was posted in Uncategorized. Bookmark the permalink.

2 Responses to ის, რაც ჩვენ რწმენა გვგონია. დასასრული

  1. odilavadze says:

    ნათია, გხედავ, გმადლობ!🙂

  2. nugzar berulava says:

    ДАА, ГРУССТНО СТАЛО. ВСЕ ТАК НА САМОМ ДЕЛЕ.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s